Козимо сделал все от него зависящее, чтобы унаследовать то видное положение в государстве, которое занимал его отец. О начале его деятельности Никколо Макьявелли рассказывает:
  «После кончины Джованни Медичи сын его Козимо стал проявлять к делам государственным еще больший пыл, а к друзьям своим еще больше внимания и щедрости, чем даже его отец. Так что те, кто радовался смерти Джованни, приуныли, видя, что представляет собою его сын.
  Человек, полный исключительной рассудительности, по внешности своей и приятный, и в то же время весьма представительный, беспредельно щедрый, исключительно благожелательный к людям, Козимо никогда не предпринимал ничего ни против гвельфской партии, ни против государства, а стремился только всех ублаготворить и лишь щедростью своей приобретать сторонников. Пример его был живым укором власть имущим, он же сам считал, что, ведя себя таким образом, сможет жить как человек не менее могущественный и уверенный, чем любой другой, а если бы честолюбие его противников привело к какому-нибудь взрыву, он оказался бы сильнее их и числом вооруженных сторонников, и народной любовью».
  Главным противником семейства Медичи был Никколо да Уццано, человек в высшей степени влиятельный и здравомыслящий. Когда его приверженцы стали настаивать на изгнании всех Медичи из Флоренции, он им ответил так: «Я полагаю, что тем, кто хотел бы изгнать Козимо из Флоренции, следовало бы прежде всего сравнить свои силы с его силами. Нашу партию вы сами называете партией нобилей, его партию — партией народных низов. Даже если бы существо соответствовало названию, и то победа представлялась бы сомнительной, и уж во всяком случае у нас больше оснований для опасений, чем для надежды, ибо перед глазами у нас пример древнего нобилитета нашего города, который не раз терпел жестокие поражения от народных низов. И мы должны тем более опасаться, что ряды нашей партии ослаблены, а враждебной нам — многолюдны и сплочены… Но допустим даже, что удалось бы добиться изгнания Козимо, что было бы не так уж трудно при наличии сочувствующей. нам Синьории; как вы рассчитываете при таком количестве его сторонников, которые останутся в городе и будут, разумеется, пламенно желать его возвращения, воспрепятствовать тому, чтобы он в конце концов вернулся? Это окажется невозможным, ибо друзей у него так много и они настолько пользуются всеобщей поддержкой, что вам никогда с ними не справиться… Если же вы замыслите предать его смерти, то законным путем, через должностных лиц это вам никогда не удастся, ибо спасением для него окажутся как деньги его, так и ваши же продажные души.
  Но допустим даже, что он погибнет или, будучи изгнанным, не сможет вернуться, — я не вижу что от этого выиграет наша республика, ибо, если освободить ее от Козимо, она тотчас же попадет в лапы мессера Ринальдо Альбицци, а что до меня лично, то я принадлежу к тем, кто не желает, чтобы один какой-нибудь гражданин могуществом и властью в государстве превосходил всех других. А уж если обязательно один из этих двух должен возвыситься, я не вижу причины, по которой можно было бы выбрать Ринальдо, а не Козимо. Больше я тебе ничего не скажу, кроме разве одного: да спасет бот наш город от участи иметь владыкой кого-либо из своих граждан, но если по грехам нашим беда эта нас не минует, да избавит нас господь хотя бы от владычества Ринальдо».
  В 1432 году Никколо да Уццано скончался, и Ринальдо Альбицци во главе своих приверженцев ринулся в бой, горя желанием изничтожить – род Медичи и сокрушить его сторонников. Своего приспешника Бернардо Гваданьи он провел в гонфалоньеры; справедливости. Бернардо, вступив в должность, 7 сентября 1433 года вызвал Дозимо во дворец Синьории (Палаццо Веккьо) и приказал арестовать. Тотчас же созвали народ на площадь Синьории и образовали балию в количестве двухсот человек для проведения государственных реформ и для суда над Козимо: одни считали, что его надо изгнать, другие — убить, третьи — молчали.
  Козимо поместили в комнату во дворцовой башне; называлась; она «альбергеттино» (уменьшительное от «альберго» — гостиница); узника охранял Федериго Малавольти. Из места своего заключения Козимо все видел и слышал, что происходило на площади. Опасаясь за свою жизнь, он за четыре дня съел только немного хлеба, не притрагиваясь к остальной пище. Однако его тюремщик Федериго сказал, что не собирается его травить и пусть он не боится за свою жизнь, ибо у него много друзей не только в городе, но и во дворце. И чтобы Козимо поверил его словам, он сам стал есть принесенную для него еду.
  «Слова эти вернули Козимо мужество, со слезами на глазах он обнял и поцеловал Федериго, горячо благодаря его за сострадание, и доброту, и обещая воздать ему за них, если судьба когда-нибудь предоставит такую возможность.
  Итак, Козимо несколько успокоился, и пока граждане продолжали обсуждать его дальнейшую судьбу, Федериго, чтобы развлечь его, привел разделить с ним ужин некого Фарганаччо, приятеля гоифалоньера, человека веселого и забавного. Козимо, отлично знавший его, решил использовать в своих целях этого человека, и, когда ужин подходил к концу, сделал Федериго знак удалиться. Тот прекрасно «понял, в чем дело, и под предлогом, что намеревается принести еще какое-то угощение, оставил их вдвоем. Козимо, дружественно поговорив некоторое время по своему обыкновению с Фарганаччо, дал ему письменную доверенность на получение у казначея Сайта Мария Нуова тысячи ста дукатов: из них сто Фарганаччо должен был взять себе, а тысячу передать гонфалоньеру с просьбой от Козимо прийти к нему под каким-нибудь благовидным предлогом. Фарганаччо взялся за это поручение, деньги были переданы Бернардо, который смягчился, и Козимо, вопреки мессеру Ринальдо, требовавшему его смерти, был только изгнан в Падую. То же самое выпало на долю Аверардо и многих других из дома Медичи…
  После того как принято было это решение, 3 октября 1433 года Козимо предстал перед членами Синьории, которые сообщили ему приговор об изгнании и предложили добровольно подчиниться этому постановлению, если он не хочет, чтобы в отношении его лично и его имущества приняли более жесткие меры.
  Козимо выслушал приговор с безмятежным видом и только заявил, что охотно отправиться в любое место, какое назначит Синьория, но, поскольку ему дарована жизнь, он просит, чтобы ее также и защитили ибо ему хорошо известно, что на площади собралось Немало людей, желающих его смерти. В заключение он добавил, что, где бы ему не пришлось находиться, он сам и все его имущество находятся в полном распоряжении государства, народа флорентийского и Синьории. Гонфалоньер успокоил его на этот счет и задержал во дворце до наступления ночи, после чего привел его к себе в дом, угостил ужином, а затем под сильной вооруженной охраной отправил к границе республики. Всюду в пути Козимо встречали с великим почетом, а венецианцы открыто посетили его, причем не как изгнанника, а как важного государственного деятеля.
  Когда Флоренция лишилась такого великого гражданина, так пламенно всеми любимого, все оказались в растерянности, причем страхом охвачены были в равной мере и победители, и побежденные».

Горячие новости:

Popularity: 7%